Сколько я себя помню

     Тут должен был быть чудесный фантастический рассказ. Живой, остроумный, небольшой, но насыщенный. Героями которого должны были быть три Норны, прядущие нити судьбы. Они же Мойры. Они же Судженицы в те дни, когда гостили у родственников в брянских лесах. Какая-то волшебная сказка с отравленными веретёнами, опасными для здоровья яблоками, коматозными принцессами в хрустальных гробах и царевичами, с поцелуями решившими погодить. Это должен был быть рассказ на конкурс.

     Но голова болит, работы полно и рутина реальности окончательно и бесповоротно задушила всех муз в зародыше. Мать моя, женщина далеко не молодая, раздобыв некручёной пряжи, мотает клубок за клубком, ловко скручивая ровную, красивую двойную нить, часто выбирая, по старой памяти или сослепу, контрастные и несовместимые на первый взгляд между собой цвета. Навертела уже две корзины. Третья почти полна. Зарплату снова задержали, продукты снова подорожали, денег, полученных от прошлой разовой работы хватило ненадолго, да что там, те деньги все вышли недели полторы назад, а дочь пришла из школы с пространной запиской классной о нехватке штор, пробитой гвоздём насквозь электронной доске, требующей непрерывного ремонта мебели и полной несознательности отдельных представителей родительского состава. Придется дочери ехать на рынок, делать жалостливые глаза в пол-лица, как у котика из Шрека, продавать шарфики, шапочки, варежки и носочки. А мне - вязать.

     Вздохнув и с тоской поглядев на стопку бумаги на столе и лежащее рядом с бутылкой купленных по случаю коричневых чернил свежеочинённое перо, я встала и пошла в комнату матери. Взяла корзину, принесла к себе. Потянулась за первым клубком. Нашла начало нити. Потянула хвостик нити, кажущийся тонкой, трепетной пуповиной, скрывающейся другим концом в чреве округлого, как живот роженицы, клубка. Задумчиво затянула на кончике нити узелок, представив как повитуха перевязывает этой нитью пуповину, обрезает её... Накинула первую петлю, задумалась над узором. Двойная нить, закрученная тугой аккуратной спиралью, как двойная цепочка ДНК, каждый раз казалась мне полной тайн и загадок. Что, — думала я за вязанием, — если эта нить — чья-то судьба, со всеми ее причудливыми сюжетными поворотами, выборами, решениями, и тот узор, который я вывязываю на шарфике, шапочке или носочках, все эти столбики, накиды, воздушные петли — связаны с кем-то живым, кто думает, дышит, ходит? Кто решает, или думает, что решает... А те полоски на шарфике, в которые я добавляю вторую нить — чьё-то супружество, чья-то дружба, даже чья-то война?

     Пришла, села рядом дочь. Следила внимательно за моими руками, за мелькающим крючком. В какой-то момент потянулась к корзине, вытянула оттуда новую нить, протянула. Я ловко сплела ее с первой, на шарфике появилась первая полоса. Нежный, пастельный цвет шарфа перерезала поперек темная, мрачная, узкая пока линия. Тёмная полоса на безоблачном полотне чьей-то судьбы? Чьё-то горе? Чьё-то предательство? Крупно вывязанная контрастная резинка добавила шарфу... Совершенства? Строгости? Яркости? Как красота моего вязания сочетается с тем, что будь шарф и правда полотном чьей-то судьбы, полоса эта означала бы чьи-то боль и страдания? Может ли светлая и легкая судьба обрести что-то новое, нужное, пройдя через тьму и мрак тоски и разочарования?

     Дочь потянулась и срезала вторую нить. Полоса на шарфике кончилась, он снова стал светел и безмятежен, но монотонность его была лишь кажущейся, так как рельефный рисунок вязки обретал все большую сложность, даже запутанность.

     Потом снова темная полоса и опять светлый участок. Я закончила шарфик. Дочь снова обрезала нить, я закрепила её. Отложила шарфик. Полюбовалась. Была бы я Норной - сумела бы прочитать, наверное, в ажурном узоре чью-то судьбу. Знала бы, что послужило причиной той или иной полосы, того или иного узора, вывязанного тонкой, но прочной нитью.

     Вытянув очередную нить, задумчиво завязав по привычке небольшой узелок, начала новую вещь.

     В субботу я помогла дочери доехать до рынка, разложить вещи на небольшом лотке. Она любит торговать сама, ей не нравится, когда я стою рядом, говорит, что я ей мешаю. Но я люблю стоять в стороне. То, что она делает, кажется мне волшебством. Чем-то более чудесным, чем моё вязание. К лотку подходят молодые женщины с колясками, бабушки и дедушки, спешащие в гости к внукам, радостные отцы, идущие от расположенного в квартале от рынка роддома. Дочь поднимает на них огромные свои глаза, время, кажется, останавливается на время... А потом она просто кивает, хватает с лотка пару носков, или шапочку, или шарфик и протягивает их покупателю. А покупатель просто кивает в ответ, расплачивается и уходит. Ни разу не видела я, чтобы дочь с кем-то заговорила. Ни разу не видела я, чтобы кто-то, подошедший к лотку, ушел без вязания. Я снова задумалась о том, что вдруг, если бы мы оказались Норнами? Моя мать отмеряла бы нить судьбы, я бы выбирала, как она сложится, раскрашивая вязание радостью и печалью, горем и счастьем. Дочь определяла бы, кому какая судьба, какой путь достанется. Она определяла бы и длину этого пути, сидя рядом со мной за вязанием и отрезая нить... Если бы мы были Норнами. Сколько я себя помню, меня всегда посещала эта мысль, каждый раз, когда я смотрела на прядущую мать, вязала или стояла у рынка, наблюдая за дочерью. Месяц за месяцем. Год за годом. Век за веком. Сколько я себя помню.