Горох

    — Девятьсот девяносто три, девятьсот девяносто четыре, -- стоя в углу на коленях на рассыпанном сухом горохе мальчик считал вслух, всхлипывая, захлебываясь иногда обидой и слезами. Досчитав до тысячи, мальчик свернулся калачиком, упёршись руками в пол, стараясь хоть немного облегчить боль в коленях, с хрустом суставов поднялся на дрожащие ноги и поплёлся в людскую.

     Барин наказывал горохом по любому поводу. За небрежно лежащие в дровнице у камина дрова, за выплеснувшуюся из ведра, которое мальчик тащил на кухню, воду, за случайную соринку на выметенном полу, за уроненную, даже не разбитую, чашку, когда мальчик прибирал посуду после обеда... Мальчик шел в угол, вставал коленями на горох и, по странной прихоти барина, считал вслух до тысячи. И ошибиться было нельзя: счёт начинался сначала. И было так едва ли не каждый день, а то и дважды, редко трижды за сутки. Колени болели, хуже гнулись, бегать и даже ходить становилось всё тяжелее, мальчик иногда желал взамен гороху, может быть, розог, которыми щедро секли конюхов, но размеренный детский счет очевидно нравился барину и розги оставались странной, нелепой мечтой.

    Он загадал. Каждый раз, стоя на горохе, он чувствовал, как внутри печёт, начиная внизу живота, поднимаясь к груди и выше, выступая каплями пота на лбу, что-то горячее поселилось в нем, ворочаясь и тихо шепча. Он считал свои тысячи и загадал, что на тысяче тысяч он проснется, вырвется на свободу, горячий, большой, и всё переменится тогда, и никакого гороха, и барин будет ползать и просить, и не будет ему дела до барина, и не будет больше гороха... Ржавым гвоздем он отмечал свои тысячи на стене возле лавки, перед сном пересчитывал их, на ощупь, шевеля губами, иногда так и засыпал, не досчитав. А вчера досчитал. И было их девятьсот девяносто девять, определённо, и оставалась одна лишь тысяча до загада, и мальчик с некоторым даже удовольствием плеснул на ковер из ночной вазы барина, от души, и сморщился от боли, когда цепкие пальцы вцепились в ухо:

    — Ты что же, щенок?

    — Виноват, барин, смилуйтесь...

    Не смилостивился, но мальчик и не ждал, он ждал другого, сильного, большого, горячего, бьющегося внутри, рвущегося на свободу.

    — Девятьсот девяносто девять, тысяча!

     И рванулось, вырвалось! Все тело напряглось, выгнулось, забилось и жар загада, прянув на свободу, потёк, побежал по стенам, по полу, по коврам и дорожкам, взметнулся под потолок, облизал столы, стулья, завил яркими искрами пылающие занавески и мальчик, взлетев с рёвом пламени высоко к потолку, смотрел оттуда на упавшего на колени барина, прикрывающего ладонями лицо с завившейся жаром бородой, в богатом халате с горящими полами и жадно старался насладиться, насмотреться на эту картину, не замечая лежащего в углу, на горохе, почерневшего калачика детского тела.